Книга пророка Исаии, глава 43 Исаия, гл 43
Ныне же так говорит Господь, сотворивший тебя, Иаков, и устроивший тебя, Израиль: не бойся, ибо Я искупил тебя, назвал тебя по имени твоему; ты Мой. Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя. Ибо Я Господь, Бог твой, Святой Израилев, Спаситель твой; в выкуп за тебя отдал Египет, Ефиопию и Савею за тебя. Так как ты дорог в очах Моих, многоценен, и Я возлюбил тебя, то отдам других людей за тебя, и народы за душу твою.
Не бойся, ибо Я с тобою; от востока приведу племя твое и от запада соберу тебя. Северу скажу: «отдай»; и югу: «не удерживай; веди сыновей Моих издалека и дочерей Моих от концов земли, каждого, кто называется Моим именем, кого Я сотворил для славы Моей, образовал и устроил.
Выведи народ слепой, хотя у него есть глаза, и глухой, хотя у него есть уши». Пусть все народы соберутся вместе, и совокупятся племена. Кто между ними предсказал это? пусть возвестят, что было от начала; пусть представят свидетелей от себя и оправдаются, чтобы можно было услышать и сказать: «правда!»
А Мои свидетели, говорит Господь, вы и раб Мой, которого Я избрал, чтобы вы знали и верили Мне, и разумели, что это Я: прежде Меня не было Бога и после Меня не будет.
Я, Я Господь, и нет Спасителя кроме Меня. Я предрек и спас, и возвестил; а иного нет у вас, и вы — свидетели Мои, говорит Господь, что Я Бог; от начала дней Я тот же, и никто не спасет от руки Моей; Я сделаю, и кто отменит это?
Так говорит Господь, Искупитель ваш, Святой Израилев: ради вас Я послал в Вавилон и сокрушил все запоры и Халдеев, величавшихся кораблями. Я Господь, Святой ваш, Творец Израиля, Царь ваш.
Так говорит Господь, открывший в море дорогу, в сильных водах стезю, выведший колесницы и коней, войско и силу; все легли вместе, не встали; потухли как светильня, погасли.
Но вы не вспоминаете прежнего и о древнем не помышляете. Вот, Я делаю новое; ныне же оно явится; неужели вы и этого не хотите знать? Я проложу дорогу в степи, реки в пустыне. Полевые звери прославят Меня, шакалы и страусы, потому что Я в пустынях дам воду, реки в сухой степи, чтобы поить избранный народ Мой. Этот народ Я образовал для Себя; он будет возвещать славу Мою.
А ты, Иаков, не взывал ко Мне; ты, Израиль, не трудился для Меня. Ты не приносил Мне агнцев твоих во всесожжение и жертвами твоими не чтил Меня. Я не заставлял тебя служить Мне хлебным приношением и не отягощал тебя фимиамом. Ты не покупал Мне благовонной трости за серебро и туком жертв твоих не насыщал Меня; но ты грехами твоими затруднял Меня, беззакониями твоими отягощал Меня. Я, Я Сам изглаживаю преступления твои ради Себя Самого и грехов твоих не помяну: припомни Мне; станем судиться; говори ты, чтоб оправдаться. Праотец твой согрешил, и ходатаи твои отступили от Меня. За то Я предстоятелей святилища лишил священства и Иакова предал на заклятие и Израиля на поругание.
Источник
Illuminandi — Don’t Be Afraid текст и перевод песни
На странице представлены текст и перевод с английского на русский язык песни «Don’t Be Afraid» из альбома «The Beginning . . .» группы Illuminandi.
Текст песни
Don’t be afraid, for I have redeemed you I have summoned you by name You are mine When you pass through the waters I will be with you And when through the rivers They won’t sweep over you! Chorus: So do not be afraid Because I have redeemed you I’ve summoned you by name You’re mine When you pass through the waters I will be with you And when through the rivers They won’t sweep over you!/x2 When you walk through the fire The flames won’t set you ablaze For I am the Lord, your God Since you are precious in my sight Don’t be afraid For I am with you! Chorus: So do not be afraid Because I have redeemed you I’ve summoned you by name You’re mine When you pass through the waters I will be with you And when through the rivers They won’t sweep over you!/x2
Перевод песни
Не бойся, ибо я искупил тебя. Я позвал тебя по имени. Ты моя. Когда ты пройдешь через воды, Я буду с тобой. И когда через реки Они не пронесутся над тобой! Припев: Так что не бойся, Потому что я искупил тебя. Я позвал тебя по имени, Ты моя. Когда ты пройдешь через воды, Я буду с тобой. И когда через реки Они не пронесутся над тобой! / x2 Когда ты пройдешь сквозь огонь, Пламя не зажжет тебя, Ибо Я-Господь, Бог твой, Ибо ты драгоценен в моих глазах. Не бойся, Потому что я с тобой! Припев: Так что не бойся, Потому что я искупил тебя. Я позвал тебя по имени, Ты моя. Когда ты пройдешь через воды, Я буду с тобой. И когда через реки Они не пронесутся над тобой! / x2
Источник
Будем считать, что прошел ты и через огонь, и через воду
…Много лет спустя, в начале 70-х годов, служебная командировка в ФРГ привела меня вместе с группой журналистов на военную базу бундесвера в баварских Альпах. Командовал базой пожилой тучный генерал — случилось так, что он сам нас принимал и беседа по стечению обстоятельств была вынужденно долгой. Перебрав разные темы, мы коснулись и событий минувшей войны. Оказалось, генерал служил в горно-егерской дивизии «Эдельвейс», воевал как раз и под Туапсе, и под Новороссийском.
— Дело прошлое, но, говоря откровенно, нам не хватило тогда совсем малого, чтобы захлопнуть капкан — прорваться через перевалы к морю,— заметил он.
— Что же, если не секрет, этому помешало?
— Как человек не военный, вы вряд ли меня правильно поймете,— с явным оттенком превосходства ответил он.—
Могу сказать только, что война там шла не совсем обычная, и мы, признаюсь, были к этому не вполне готовы. Чем необычная? В горах танки не пустишь, тяжелую артиллерию не подтянешь да и для авиации простору мало. Мои егери были приучены рассчитывать на собственный огонь, на свою силу. И сражались, считаю, как лучшие немецкие солдаты.
Однако в решающие моменты оказывалось, что, даже продвинувшись ценой больших усилий и потерь, попадали под удары с флангов или тыла, из-за каждой скалы, каждого камня — против нас бились какие-то фанатики, не отступая и не сдаваясь в безнадежной позиции. Прибавьте к этому снег, холод, недостаточное знание топографии ваших гор, плохие коммуникации. И еще: по ночам, бог знает, как в горах это удавалось, налетали маленькие самолеты, мы называли их «москитами», но жалили они очень точно и больно…
Стоило, однако, мне ответить, что тоже воевал тогда на самом южном участке фронта и что ценю его откровенное свидетельство стойкости наших бойцов, как бывший оберст буквально поперхнулся и поспешно перевел разговор на другое. Только когда мы уже прощались, он, поглядывая на своих молодых офицеров, неожиданно вернулся к сказанному, видно, беспокоившему его все это время, и с нажимом, придавая своему вопросу утвердительность, произнес:
— Но вы ведь тоже можете подтвердить, честно подтвердить, что немецкие егери хорошо сражались.
Я не принял эту игру в благородство:
— Чего не могу, того не могу, господин генерал, поскольку непосредственно с егерями там не встречался: служил в полку, как вы изволили выразиться, «москитов»; у нас было тогда мало боевых самолетов, в ход пошли даже учебные, даже самые маленькие. Но знаю хорошо, что, несмотря на это, вы оказались на Кавказе битыми… В конце 1942 года были уже серьезные основания считать, что самое тяжкое позади и перелом в войне близится.
Ждали с нетерпением новые вести из Сталинграда, где шли бои с целой гитлеровской армией, взятой, что раньше выпадало на нашу долю, в кольцо окружения,— боями этими жил весь огромный фронт. И здесь, на Черноморском побережье, тоже впервые, установилось равновесие: враг уже не мог дальше продвинуться, а мы еще не были готовы его отбросить. Но всякое равновесие на войне — зыбко и непрочно, как короткое затишье в бурю. Матросский «телеграф», передавший молву но землянкам и эскадрильям, все чаще повторял слово «наступление», его предчувствие висело в воздухе.
За неделю до Нового года зарядили дожди; лило так, будто небо над Геленджиком разверзлось, чтобы потоками воды соединиться с морем. Приходилось спасать от этих потоков самолеты в капонирах, боезапас и другое имущество. Мы возвращались в землянки, измученные тяжелой работой, залитые с ног до головы, измызганные грязью: вокруг все походило на болото. Хорошо, что в новых землянках сухо — хоть ночь твоя!
Впрочем, одна из таких ночей чуть не оказалась для обитателей нашей землянки трагической. Поздно вечером, подтопив печурку, мы трое улеглись спать — четвертый был в охранении. Люк в тамбуре, к которому вела деревянная лестница, захлопнули, но не заперли, и тусклый свет лампочки, соединенной с аккумулятором, оставили против обыкновения — может, придет наш товарищ позже… В середине ночи меня разбудил и оглушил, будто гром ударил под самым ухом, треск рвущихся досок, грохот падающей воды. В полной темноте ничего не видно, спросонья понять, что происходит, невозможно. Бомба, что ли.
— Скорее… Наводнение… Наверх! — раздается хриплый крик подо мной.
Срываюсь вниз и попадаю в холодную, обжигающую воду, она бурлит и уже почти доходит до верхних нар. Натыкаюсь на что-то плавающее рядом — тьфу, черт, чемодан…
Струя воздуха проходит по голове ледяным дыханием, это откинут люк; успеваю подумать: «Как здорово, что его не запирали!» — и в два гребка подплываю к лестнице, последним высовываюсь наружу. Спаслись! Мы стоим втроем, дрожа в одних тельняшках и трусах, и смотрим вниз, в темный провал, где ворочается, гудит, беснуется вода.
…До сих пор поражаюсь, как это даже в тот раз, когда подземный ручей, набрав силу от дождей, прорвался в неудержимом стремлении к морю через землянку и устроил нам холодную купель, никто не заболел, более того — и не простудился. В самом деле удивительно, что на фронте не болели. Объясняют по-разному: неизбежной в военных условиях закалкой организма, нравственным подъемом, особой психологической устойчивостью. Не знаю, так ли, но для меня это и сейчас остается неразгаданным массовым феноменом.
Мы лишь обогрелись у соседей да переоделись, во что у них нашлось,— на том все и кончилось.
— Будем считать, что прошел ты и через огонь, и через воду,— сказал мне Зверев. Он служил теперь в другой эскадрилье и встретился рано утром у штаба.— Остаются, стало быть, медные трубы. Гром фанфар переносится на следующий год, так?
В тот день мне исполнилось ровно двадцать лет.
1943-й начался, словно по Фединому заказу, активными действиями наших войск на Кавказе. 11 января перешла в наступление на перевалах и черноморская группа. Сперва медленно-медленно, потом все быстрее фронт стал подаваться на северо-запад. Это было как бы эхом завершавшейся Сталинградской битвы — докатилось оно и сюда, к далекой от главного события войны периферии, придавая боевым действиям постепенное ускорение. И в первых числах февраля пришел час выступить силам, скрытно накопленным в Геленджикской базе.
Последние месяцы в поросшей негустым кустарником роще за аэродромом располагался отряд морской пехоты — «хозяйство Куникова». Там были разбиты палатки, отрыты землянки, появились временные постройки. И мы подчас встречались с краснофлотцами, лихими парнями на подбор, пришедшими сюда с кораблей и береговых батарей, видели их командиров и даже познакомились однажды со старшим из них, еще сравнительно молодым майором с небольшой бородкой, которого здесь уважительно звали «батей».
— Как воюем, авиация? Погода за хвост держит? — с серьезным видом шутил он.— Подавайтесь к нам, вернее будет: пехота с морской душой — уже не «матушка», а скорее «батюшка», небесной канцелярии не боится и от нее не зависит…
В ночь на 4 февраля этот отряд первым высадился в районе Мысхако, у самого Новороссийска, на той стороне Цемесской бухты, укрепленной гитлеровцами. Большие корабли подойти туда не могли, и десант под носом у врага был доставлен мотоботами, рыбацкими сейнерами — «тюлькиным флотом», как их называли черноморцы. Приятно было об этом слышать: сродни нашим маленьким «утятам», а тоже пригодились на войне.
Зацепившись за берег, куниковцы положили начало знаменитой Малой земле. Теперь, едва риск становился хоть относительно возможным, эскадрильи полка даже в самых трудных погодных условиях вылетали ночами к Мысхако для поддержки десанта. Возвращаясь, летчики рассказывали: противник пытается сбросить его в море, на отвоеванном «пятачке» бой не затухает. Но, судя по тому, что можно разобрать ночью с воздуха, десантники держатся…
Майор Цезарь Куников погиб, однако его отряд устоял, получил подкрепления, и Малая земля прочно осталась нашим боевым форпостом на самом крайнем южном рубеже фронта — «опасной занозой в сердце немецкой обороны под Новороссийском», как говорилось в одном из попавших к нам позже приказов гитлеровского командования. Удастся ли хоть увидеть ее собственными глазами?
Источник
Сектор Газа. Туман
Было хорошо, было так легко,
Но на шею бросили аркан.
Солнечный огонь, атмосферы бронь,
Пробивал, но не пробил туман.
И мёртвый месяц еле освещает путь,
И звёзды давят нам на грудь — не продохнуть,
И воздух ядовит как ртуть, нельзя свернуть, нельзя шагнуть,
И не пройти нам этот путь, в такой туман!
А куда шагнуть — Бог покажет путь,
Бог для нас всегда бесплотный вождь!
Нас бросает в дрожь, вдруг начался дождь,
Нас добьёт кокретный сильный дождь!
И месяц провоцирует нас на обман,
И испарение земли бьёт как дурман,
И каждый день нам, как капкан,
И хлещет кровь из наших ран,
И не пройти нам этот путь, в такой туман!
Всё пошло на сдвиг, наша жизнь как миг,
Коротка, как юбка у путан,
Нам всё ни по чём, через левое плечо,
Плюнем, и пойдём через туман:
Пусть мёртвый месяц еле освещает путь,
Пусть звёзды давят нам на грудь — не продохнуть,
Пусть воздух ядовит как ртуть,
И пусть не видно, где свернуть,
Но мы пройдём опасный путь через туман!
Пусть месяц провоцирует нас на обман,
Пусть испарение земли бьёт как дурман,
Пусть каждый день нам как Афган,
Пусть хлещет кровь из наших ран,
Но мы пройдём опасный путь через туман,
Но мы пройдём с тобою путь через туман!
Но мы пройдём с тобою путь через туман!
Но мы пройдём опасный путь через туман!
Мне так охота вам сказать про наш любимым строй,
Мне кажется, что каждый из вас согласен будет со мной,
Вот все говорят на Западе все очень хорошо,
Кто это скажет мне вот так, сотру я в порошок!
Все что советское — ништяк, машины и штаны,
Пусть дорого все стоит, но все наше пацаны,
Ты на меня не сипь так люто и брови ты не сипь,
Я знаю лучшая в мире валюта — это наш тамбовский рупь.
Мы славу партии поем любимой и родной,
За то что так прекрасно правит нашею страной,
За хлеб, за воду, за свободу, за счастливый труд,
Советские ракеты всех буржуев в пыль сотрут!
Ну что хорошего у них, один лишь стыд и срам:
Магнитофоны, видаки, зачем нужны они нам?!
Мы под гармошку попоем про наш любимый край,
Где честному рабочему, не жизнь а просто рай.
Брось слушать свой буржуйский рок, вступай в КПСС!
И развивай в себе патриотический замес,
Мы все в стране советской очень весело живем.
Ах как же жаль рабочих что гниют зарубежом!
Мы славу партии поем любимой и родной,
За то что так прекрасно правит нашею страной,
За хлеб, за воду, за свободу, за счастливый труд,
Советские ракеты всех буржуев в пыль сотрут!
Широка страна моя родная и много в ней всего,
И кто сказал, что в магазинах нету ничего,
Раскрой глаза и глянь — на полках мягкий, свежий хлеб
И минеральная вода, ты что совсем ослеп?!
Спасибо нашей партии, поклон ей до земли,
За честь ее все вместе встанем плотною стеной,
С мозолью, на заводе, заработаем рубли,
И отдадим в фонд мира и в фонд партии родной!
Мы славу партии поем любимой и родной,
За то что так прекрасно правит нашею страной,
За хлеб, за воду, за свободу, за счастливый труд,
Советские ракеты всех буржуев в пыль сотрут!
Изначальная точка нашей жизни — это роддом,
А конечная точка нашей жизни — это морг,
А в середине, треть жизни, мы спим, помолившись перед сном,
А в середине, треть жизни, мы пашем на заводе родном.
Но кто сказал, что мертвецы не видят сны — это сказки,
Кто сказал, что они не бывают грустны — это ложь,
Кто сказал, что они не мечтают о половой ласке,
Ты сам убедишься в этом, когда помрёшь.
Но кто сказал, что мертвецы не видят сны — это сказки,
Кто сказал, что они не бывают грустны — это ложь,
Кто сказал, что они не мечтают о половой ласке,
Ты сам убедишься в этом, когда помрёшь.
Я и сам не мог понять, пока не лёг под осиновый крест,
Я не мог понять, пока не лёг в дом из шести досок,
Я не мог понять, пока не получилась перемена мест,
А только понял лишь тогда, когда был порван моей жизни кусок.
Но кто сказал, что мертвецы не видят сны — это сказки,
Кто сказал, что они не бывают грустны — это ложь,
Кто сказал, что они не мечтают о половой ласке,
Ты сам убедишься в этом когда помрёшь.
«Нас ждут из темноты. «
Везде темно, где я, везде темно, где ты,
И это повод для тех, кто ждет из темноты.
Объяла хутор ночь, что хоть глаза коли.
Чтобы дожить до утра, ты Бога помоли.
Нас ждут из темноты.
Мы на краю села с тобой давно живем
И чистая родня нас хочет съесть живьем.
Смотри — в окно глядит твой умерший отец.
Еще немного ждать и нам придет конец.
Нас ждут из темноты.
Я говорил тебе, что лучше не ходи
В сортиры по ночам — избави Господи.
Но ты была горда, я вижу результат —
Бездыханный твой труп они низвергли в ад.
Нас ждут из темноты..
Везде темно где я, везде темно где ты,
И это повод для тех, кто ждёт из темноты,
Объяла хутор ночь, что хоть глаза коли,
Чтобы дожить до утра, ты Бога помоли,
О-о-о-о-о, нас ждут из темноты-ыыы!
О-о-о-о-о, нас ждут из темноты-ыыы!
Мы на краю села с тобой давно живём,
Нечистая родня нас хочет съесть живьём,
Смотри в окно глядит твой умерший отец,
Ещё немного ждать и нам придёт конец.
О-о-о-о-о, нас ждут из темноты-ыыы!
О-о-о-о-о, нас ждут из темноты-ыыы!
Я говорил тебе что лучше не ходи,
В сортиры по ночам, избави Господи,
Но ты была горда, я вижу результат,
Бездыханный твой труп они низвергли в ад.
О-о-о-о-о, нас ждут из темноты-ыыы!
О-о-о-о-о, нас ждут из темноты-ыыы!
На коленях перед алтарем,
Я стою, грудь пылает огнем,
Перевернутый крест Люцифера висит на стене.
Ты ушла от меня на тот свет,
Жаль, со мною тебя рядом нет,
Ты пылаешь сейчас без меня в жарком адском огне.
Припев:
На костре! На костре сгорела в огне,
На костре! Моя ведьма сгорела в огне.
На костре! На костре, сожжена на костре.
На костре! Моя ведьма сгорела в огне.
Эти святоши в терновом венке
На кресте будут скоро висеть.
Будут висеть с перебитыми ребрами,
Смерть — инквизиторам, смерть!
Ты была королевой ночи,
Но они наточили мечи,
Ты была сожжена инквизиторами на костре.
Знай, что будешь ты отомщена,
Да поможет мне в том сатана,
Все священники будут висеть на кровавом кресте.
Каждый день без тебя — это ад,
Но ты не возвратишься назад,
Без тебя, дорогая, никак не могу я уснуть.
Знай, что скоро к тебе я приду,
Мы увидимся вскоре в аду,
Острый жертвенный нож я воткну в свою грешную грудь.
Водку я налил в стакан и спросил,
И стакан граненый мне отвечал:
«Сколько жил и сколько в жизни ты своей потерял.»
Этого никогда я не знал.
«Сколько жил и сколько в жизни ты своей потерял.»
Не задумывался я и не знал.
В жизни я встречал друзей и врагов,
В жизни много всего перевидал,
Солнце тело мое жгло, ветер волосы трепал,
Но я смысла жизни так и не узнал,а-а.
Солнце тело мое жгло, ветер волосы трепал,
Но я смысла жизни так и не узнал.
Дым от сигарет мне резал глаза,
Мои внутренности спирт обжигал.
Много в жизни я любил, много в жизни презирал,
Но я жизни все равно не узнал, а-а.
Много в жизни я любил, много в жизни презирал,
Но я жизни все равно не узнал.
Не искал покоя я, видел Бог.
И не раз я покидал родной дом.
Выбирал я пред собой сто путей и сто дорог,
Но конкретной выбрать так и не смог, а-а.
Выбирал я пред собой сто путей и сто дорог,
Но конкретной выбрать так и не смог.
Выйду я на перекресток дорог,
Я свободный воздух грудью вдохну.
Я смахну с лица рукой огорчения слезу,
Буду ждать свою счастливую весну, а-а.
Я смахну с лица рукой огорчения слезу,
Буду ждать свою счастливую весну.
Источник
