Чтоб речь его как наша зазвучала
Леонид Мартынов и развитие речи
22 мая этого года любители русской поэзии отметили 100 лет со дня рождения Леонида Николаевича Мартынова. А 21 июня исполнилось четверть века со дня его кончины. 75 лет было отмерено на земле этому замечательному поэту. Многое из сделанного им (а для поэта это означает: ‘сказанное’, ‘написанное’) входит в незыблемый, не подверженный воздействию времени золотой запас русской речи. Но знаем мы об этих сокровищах до обидного мало и обращаемся к ним непростительно редко.
Эта невостребованность мартыновского творчества особенно непростительна в школе: его стихи и поэмы могут стать незаменимым инструментом развития речи.
Огромное словарное разнообразие не подавляет читателя, но заставляет быть начеку. Культурные, научные, географические реалии – исподволь вплетаемые посреди самых повседневных слов. В стихотворении «Отмечали вы. » читающему поневоле придется узнать и кто такие схоласты, и какая связь между Птолемеем и Галилеем. А в стихотворении «Пахло летом. » – что такое Балчуг и Болото и где они расположены.
Поражает волшебство преобразования давно знакомых и даже не замечаемых нами слов. Перечитайте знакомое вам, наверное, стихотворение «Вода». Недаром в нем чуть не каждое слово вынесено в отдельную строку. Вы прочитываете слова замедленно, почти что по слогам и заново ощущаете торжественность, высокий строй в благоволила или блистала и очевидную будничность в подсказке водорослей не хватало. А как обнажается внутреннее строение слов от противопоставления соседних строк:
Как разнообразен и выразителен бывает синтаксис у Мартынова, особенно в его замечательных исторических поэмах с их необычными длинными строками. Прочтите начало «Тобольского летописца». Как откровенная разговорность конструкций в беседе тобольского губернатора Соймонова с бабами сочетается в них с историческим колоритом архаизированной лексики и с интонационной мерностью речи!
Многие стихи Мартынова удобны на уроках и тем, что по ним можно учиться пониманию и построению аллегорического второго плана, подтекста. Та же «Вода» и особенно четверостишие «И вскользь. » по обнаженности этого второго плана напоминают басни. Но настоящие басни для старшеклассника из-за своей условности скучны. А у Мартынова живые, полнокровные стихи без примеси банальности.
Многое еще можно было бы сказать про язык Мартынова. Будем надеяться, что такой разговор еще не раз пойдет на страницах «Русского языка». А пока взгляните еще раз на графический рисунок «Воды». Каждое предложение начинается с какого-либо обозначения воды, выносимого в отдельную строку. Сначала это – полнозначное существительное вода, потом местоимение-заместитель она и под конец тоже местоимение, но уже в косвенном падеже ей. Теперь это местоимение уже не может служить подлежащим, последние предложения вынужденно безличны. Начальные слова всех предложений расположены посреди страницы и пространственно соотносятся прямо с заглавием. Но их «вес» постепенно уменьшается – из «героя», действующего лица вода превращается в пассивный предмет суждения, оценки. Так зримо воплощается суд автора над предметом речи.
Вода
Благоволила
Литься!
Она
Блистала,
Столь чиста,
Что – ни напиться,
Ни умыться.
И это было неспроста.
Ей
Не хватало
Ивы, тала
И горечи цветущих лоз.
Ей
Водорослей не хватало
И рыбы, жирной от стрекоз.
Ей
Не хватало быть волнистой,
Ей не хватало течь везде.
Ей жизни не хватало –
Чистой,
Дистиллированной
Воде!
И вскользь мне бросила змея:
– У каждого судьба своя! –
Но я-то знал, что так нельзя –
Жить, извиваясь и скользя.
Пахло летом,
Пахло светом.
И за Балчугом, Болотом,
Вдалеке за Крымским мостом,
Где-то за Университетом
Пахло парусом и шкотом,
Простыней и полотенцем
И на пляж входным билетом.
И младенцем желторотым
На песке, насквозь прогретом.
Отмечали
Вы, схоласты,
Птолемея
Юбилей.
Но дошла к вам
Лет так за сто
Весть, что прав был
Галилей.
Но
Плечами вы пожали:
Мол, отрекся
Галилей!
Отмечать
Вы продолжали
Птолемея
Юбилей.
РОВЕСНИК
Я жил
Во времена Шекспира,
И видел я его в лицо,
И говорил я про Шекспира,
Что пьесы у него – дрянцо,
И что заимствует сюжеты
Он где угодно без стыда,
И грязны у него манжеты,
И неизящна борода.
Но ненавистником Шекспира
Я был лишь только потому,
Что был завистником Шекспира
И был ровесником ему.
ТОБОЛЬСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ
1
Соймонов тосковал с утра, – во сне увидел он Петра.
Царь дал понюхать табаку, но усмехнулся,
говоря:
– Просыплешь, рваная ноздря! –
Сон вызвал острую тоску.
Март.
Отступили холода.
Но вьюги вьют.
До самых крыш в сугробах тонут города –
Тобольск, Ялуторовск, Тавда.
А через месяц, поглядишь, пойдет и вешняя вода.
. Соймонов едет на Иртыш, дабы измерить
толщу льда.
– Потопит нынче, говоришь? – кричит он кучеру.
А тот:
– Уж обязательно зальет!
Отменно неспокойный год!
2
У прорубей шумит бабье.
Полощут грубое белье из домотканого холста.
. Вода иртышская желта,
Как будто мылись в ней калмык,
Монгол, джюнгарец, кашкарлык,
Китаец и каракиргиз,
И все течет к Тобольску вниз.
Зрит Азия из прорубей.
– Нет, не затопит! Не робей! – Соймонов кучеру
шепнул,
Осколок льда легонько пнул, румяной бабе подмигнул.
– Ты, тетка, кланяться оставь!
На лед корзиночку поставь да расскажи: мутна
вода? –
А бабы хором:
– Ох, беда! –
Тут вышла женка молода, собою очень хороша,
Да прямо на колени бух посередине Иртыша
Перед Соймоновым на снег,
Как будто ноги кто подсек:
– Спаси девиц и молодух! Старух спаси! Година
злая на Руси!
С полуденных-то линий, знать, орда встает на нас опять.
Беда! Так было и всегда. Идет вода, за ней – орда!
С трудом преодолевши гнев, Соймонов
молвит, покраснев:
– Ты! Встань. Какая там орда?
– На пограничны города орда задумала напасть,
Нас взять под басурманску власть! –
Вскричал Соймонов:
– Враки! Чушь! Кто нашептал тебе? Твой муж?
– Не муж! Матросы на суднах.
– Так о подобных шептунах мне доносите
в тот же час,
Не то казнити буду вас! –
Передразнил:
– «Орда»! «Орда»! Нам ли бояться дикарей? –
Но бабы снова:
– Ох, беда! Пускай бы наш архиерей служил
молебен поскорей!
3
Крут ввоз.
– «Орда»! А что – орда? С ордою
справимся всегда.
Вот как бы не пришла беда теперь
с другого к нам угла.
С гнилого не пришла б угла, с норд-веста.
Вот что, господа!
Метель.
Архиерейский дом чуть виден в сумраке седом.
– К архиерею?
– Нет! Отстань! Зачем к нему в такую рань.
– Назад прикажете? Домой? –
Соймонов:
– Вот что, милый мой! Ты поезжай себе домой,
А я назад вернусь пешком. Пройдусь я, братец,
бережком. –
Такой ответ не нов. Знаком.
Бормочет кучер со смешком:
– Он на свидание с дружком поплелся,
губернатор наш.
Придет же в ум такая блажь – затеял дружбу
с мужиком.
Источник
Леонид Мартынов, очень личное
Я не знаю, что думают о стихах Леонида Мартынова литературные авторитеты, у меня не было нужды спрашивать их об этом. С тех пор, как я узнала его, стихи Мартынова вошли в меня и стали моими, так и только так писала и говорила бы я сама, если бы раньше не сказал этого он.
Стихи эти входили в меня всякий раз по-разному, со своей интонацией, неожиданным ритмом, вопросом или утверждением, скрытой болью или насмешкой, — Мартынов поразительно разнообразен!
Вот стиль его строг и возвышен, невольно хочется встать:
«Вода
Благоволила
Литься!
Она
Блистала
Столь чиста,
Что — ни напиться,
Ни умыться,
И это было неспроста.
Ей
Не хватало
Ивы, тала
И горечи цветущих лоз.
Ей водорослей не хватало
И рыбы, жирной от стрекоз.
Ей
Не хватало быть волнистой,
Ей не хватало течь везде.
Ей жизни не хватало –
Чистой,
Дистиллированной Воде!»
Это о воде? – Да. И нет! Понимая всю философскую глубину этого короткого и очень емкого стиха, я про себя буду его цитировать, всякий раз, когда услышу требование абсолютной формы или исчерпывающего содержания, рафинированности, невозможной в принципе, особенно в художественной ткани, это будет неестественно!
Но вот стих совсем иной: картина изменчивого заката, перед которой стоит зачарованный поэт – и я вместе с ним немею от такой земной и всякий раз необычайной красоты:
«Я видел
Картину такую:
День хмурый кончался печально;
Воткнулись в пучину морскую
Потоки дождя вертикально
Из тучи, нависшей продольно
Над бездной в районе заката…
И вдруг — аж глазам стало больно!
Прорезался пламень квадрата.
Квадрат этот солнцем был.
В тучах
Возникло вдруг что-то такое,
Что самых чертежников лучших
Не вычертилось бы рукою.
И было понятно: квадратно
Не солнце, а, вероятно,
В сгустившихся тучах оконце,
Зияющее квадратно,
Квадратно, как будто бы крышка
Кубышки багряной узорной,
Квадратно, как будто бы вышка,
С которой взирает дозорный…»
Это только цитата. Стихотворение живописное, самодостаточное своей внутренней динамикой, единством смысла и формы, не буду вас лишать удовольствия открыть эту красоту самостоятельно!
Но он способен быть не только чутким зрителем, отразившим картину мира в стихах, но и творцом, созидающим иную реальность. Загляните, как он это делает, он чуть-чуть приоткроет дверь в свою лабораторию… или мастерскую… или. Господи, да он — Рояль!
« Я чуток,
Напряжен я,
Как рояль,
Но подойди хоть Бородин, хоть Скрябин –
Не трогайте, не жмите на педаль!
Шершавый от царапин и корябин,
Сегодня я уж больше не служу
Рукам умелым, как и неумелым,
Но сам себе я струнами гужу
И весь дрожу своим древесным телом.
И клавишами тихо шевеля,
Я обращаю это в звуки. Это
Воздействуют магнитные поля
Иных миров, летящих в бездне где-то.
Они звенят: украдь, украдь,украдь,
Подстереги, похить нас, извлеки нас!
И отвергая нотную тетрадь,
За ними я и сам в погоню кинусь».
Приемы Мартынова настолько разнообразны, что они уже и не воспринимаются приемами, присущими только этому поэту, скорее, это – разнообразная ситуативная речь незаурядного человека, обладающего прекрасной лексикой, глубоким умом и богатейшим жизненным опытом. Вот он вдруг обращается ко мне с вопросом, предлагая ответить на него самой себе.
«А ты?
Входя в дома любые —
И в серые,
И в голубые,
Всходя на лестницы крутые,
В квартиры, светом залитые,
Прислушиваясь к звону клавиш
И на вопрос даря ответ,
Скажи:
Какой ты след оставишь?
След,
Чтобы вытерли паркет
И посмотрели косо вслед,
Или
Незримый прочный след
В чужой душе на много лет?»
А другим стихотворением, кратким, как афоризм, может дать ответ, в котором заключена высочайшая мудрость:
«И вскользь мне бросила змея:
У каждого судьба своя!
Но я-то знал, что так нельзя –
Жить извиваясь и скользя».
Но вдруг открою наугад страницу, в которой так просто и вместе с тем необыкновенно выражено человеческое чувство – любовь, многажды перепетая. Неназванная.
«Ты
Листик
С колен сронила.
Разные
Он изводит чернила –
Синие, черные, красные,
И самые пестрые клеит он марки
На письма однообразные…
Из Арктики,
Из Антарктиды, где айсберги-исполины,
Он пишет одно и то же: что губы твои – из малины!»
В молодости Мартынов прошел искушение словесной эквилибристикой, первые его стихи были напечатаны еще в 20-е годы в сборнике «Футуристы», так что к 60-м годам это уже был тертый калач! И обминали ему бока не только соратники и соперники по поэтическим объединениям, но и жизненные невзгоды. Журналистом он поездил и по Сибири, и за ее пределами, писал много прозы, случалось, что сборники очерков запрещали до публикации – и потом они пропадали безвозвратно! А самого автора ссылали. Спрашивается, куда же еще из Сибири можно сослать? – Да подальше, поглубже на север! Реабилитировали поэта только после его смерти.
Впрочем, какой смысл перебирать годы испытаний, вспоминать, что в 1966 году ему была присуждена Государственная премия РСФСР за сборник стихов «Первородство», а в 1974 году – уже Государственная премия СССР за сборник «Гиперболы». Главное – что эти сборники с нами, можно их поворошить и удивиться неувядаемости слога, глубине смыслов. Вот как в этом, очень коротком:
«Из смиренья не пишутся стихотворенья,
И нельзя их писать ни на чье усмотрение,
Говорят, что их можно писать из презренья.
Нет! Диктует их только прозренье».
Я могу его цитировать бесконечно, каждое стихотворение завораживает своей уникальностью, вот как это, «Хвост Земли»:
«Так и так. Бывает всяко:
Иногда обрывки мрака
Лишь случайно только где-то
Жмутся к солнечной земле,
А порой обрывок света
Мечется в кромешной мгле,
Как бездомная собака.
Говорят: огромный хвост
У земли, как у кометы,
Простирается до звезд».
Этот стих сохранился у меня на выдранной страничке из журнала «Юность», там целая подборка стихов Мартынова, один другого удивительнее. Сейчас все эти Мартыновские произведения для меня еще и как провидческая мудрость тех журнальных редакторов, которые каким-то нутром понимали, что эти стихи годятся для вечности. У меня много таких страничек, заложенных в самые разные сборники. Вот, к примеру, сборник «Сибирские строки поэзии», изданный «Молодой гвардией» в 1984 году, где есть и Ахмадулина, и Евтушенко, и Вознесенский, а омичу Мартынову места не нашлось. Я ничуть не в претензии к составителям сборника, просто вложила в толстенный фолиант выдранную из журнала (сейчас даже не определить – какого!) еще одну страничку стихов Мартынова.
Он не горлопан, никого перекрикивать не собирается, но без его замечательных стихов поэзия моей юности была бы сильно оскудевшей. Я читаю и люблю многих поэтов, старых, новых, устоявшихся, как дорогое вино, игривых, о которых пока трудно говорить. Но к Леониду Мартынову у меня отношение особое, очень личное. Я же говорю – если бы писала стихи, то такие же, как у него. Ну или очень созвучные. Вроде этого:
«Хоть я упрямицей слыву ещё,
ресурс сопротивленья истощён.
По воле ветра и течений вод
мой утлый челн отныне поплывет.
Забыв о сохранении лица
в боях за истину, и принципы отбросив,
я стану отрешенно созерцать
как лист на волю отпускает осень,
как кружит снег и как цветут саранки
— всем свой черед! — на маленькой полянке.
Стук сердца мартовской капели соразмерен,
щебечут птицы на моих плечах,
примите, насекомые и звери,
меня в свой круг. Я заслужу доверие,
и победить сумею глупый страх.
Качну ветвями, головой кивну,
пока ж оставьте все меня одну»
Мне станут пересчитывать слоги, кричать, что нельзя мешать лексику разных времен, что смысл моих метафор смутен, а рифмы слишком просты, но мы-то с Леонидом Николаевичем знаем, что суть вовсе не в том.
Мы будем помалкивать, поглаживать камни из своей коллекции, вспоминать геологические экспедиции и журналистские командировки…
Стоп. Сильно увлеклась. Но как совпали!
Источник
