Мудрые мысли, или Слова жизни. Давайте задумаемся!
«Да, женщина похожа на вино,
А где вино, там важно для мужчины
Знать чувство меры.
Не ищи причины
В вине, коль пьян, – виновно не оно.
Да, в женщине, как в книге, мудрость есть.
Понять способен смысл её великий
Лишь грамотный.
И не сердись на книгу,
Коль неуч, не сумел её прочесть.»
«Люди становятся близкими постепенно, чужими мгновенно.»
«Любовь в начале – ласкова всегда.
В воспоминаньях – ласкова всегда.
А любишь – боль! И с жадностью друг друга
Терзаем мы и мучаем – всегда.»
«Имейте терпение.
Пусть грязь осядет
И вода станет чистой,
Тогда правильные действия
Станут напрашиваться сами собой.»
«Стоять — совсем не значит не лететь,
И замолчать — не значит умереть,
И замереть, когда увидишь смерть —
Не значит унижение стерпеть.
Бежать во мрак — не значит уходить
И отпустить — не значит упустить;
Не отомстить — не значит все простить.
И порознь быть — не значит не любить…»
«Я думаю, что лучше одиноким быть,
Чем жар души «кому-нибудь» дарить.
Бесценный дар, отдав кому попало,
Родного встретив, не сумеешь полюбить.»
«Я пришел к мудрецу и спросил у него:
«Что такое любовь?».
Он сказал: «Ничего».
Но, я знаю, написано множество книг.
«Вечность» — пишут одни, а другие — что «миг».
То опалит огнем, то расплавит как снег,
Что такое любовь? — «Это всё человек!»
И тогда я взглянул ему прямо в лицо:
«Как тебя мне понять? Ничего или всё?»
Он сказал, улыбнувшись: «Ты сам дал ответ!» —
«Ничего или всё! Середины здесь нет!»
Источник
Пусть мутная вода осядет
Дурак космического масштаба
История первая. «Проблемы с внешностью»
Ещё одна девица склонилась к другой, кивая в мою сторону. Чего они все уставились? Провинциалки — словно сороки[1]. Ну вот зачем той, что справа, с шевелюрой в цвет перьев агаса[2], дурацкая брошь на затылке? Брошки в волосах на планетах Империи нынче в моде, но не в таких пёстрых… Первый раз после того, как покинул дом, еду в общественном транспорте. Он и сохранился-то только на заокраинных планетах, как моя родная или эта… Парень вот на меня выпучился. Но молчит. Я ж на полголовы выше. Одет я обыкновенно (для Империи). Плащ из кожи змеептицы с контрастной отделкой (ценой как раз в его пожизненную зарплату), на руках нанобраслеты, от чего они моментами кажутся в перчатках из стальных лучей — тут смотря под каким углом глянешь (тоже очень недешевая штука). В остальном всё просто. Волосы я не обрезал со дня сдачи экзаменов, так, подровнял вчера, и лицо мне немного выбелили от загара… Хотя, сколько ни сиди теперь в салоне, загар въелся так, что не отбелишь. И ширину плеч никаким плащом не скроешь. Но это для миров Экзотики вульгарно — иметь такой грубый загар и такие широкие плечи, а здесь коротышка подрался бы со мной как раз потому, что я, по его мнению, слишком ухожен. Вот если бы я ещё не смотрел на него с высоты своих двух метров! Смог бы — съел бы меня глазами… Здесь, на Ивирэ, не умеют скрывать мысли. Ивирэ — тихая планета. Выплавка металлов, добыча графита… Люди — прыщавые и мелкие. Девушки… Ну, девушки везде ничего пахнут, если помоложе. Ивирэ называют еще Карат. За вид из космоса. Но лучше не садиться, чтобы не разрушать иллюзию. А я сел. Зачем мне это надо? А не твоего ума дело. Тут трилёт завис, и я вышел. На остановке. Фантастика. Парням расскажу — не поверят…
Или тот, что смотрел на меня, — узнал?
В гостинице я уставился в зеркало. Может, что-то не так во мне? Но всё было как надо.
Я блондин, у меня большой рот и широкие скулы. Можно, наверное, сказать, что у меня чувственный рот, потому что он-то обычно и притягивает взгляды. Даже если я сам смотрю на себя в зеркало, вижу прежде всего рот. И женщины часто так же смотрят на меня, то есть на него, ну, как я в зеркало. А больше и смотреть не на что. Глаза серо-зеленые, морда загорелая, как у любого космо. Ну скажи, у кого она в космосе не загорелая? У параба разве? Это парабы, твари шестирукие, не загорают от жесткого излучения… Да, самое главное, мне двадцать два стандартных года[3]. Вроде уже не мальчишка, но смотрю на мир всё еще как семнадцатилетний. По крайней мере, в зеркале у меня ещё очень наивные глаза, словно бы не убивал, не имел женщин. С такими глазами и живу. И убиваю.
Работа у меня такая. Стрелок космической армады. Вернее, пилот-стрелок. Второй пилот и второй стрелок. Оттого и волосы отрастил. Почему? Да потому, что стрелки подчиняются напрямую наводящему. А наводящему плевать на мою прическу. А вот капралу совсем не плевать. Капрал подходит, смотрит сначала на выскобленную башку Дьюпа, потом на меня и долго-долго ругается на пайсаке (на стандарте ему слов не хватает). Но он плюется и уходит, потому что капрал мне никто, и звать его никак. И мне дела нет до того, что ему мой внешний вид противен. Когда ты полгода без твёрдой земли, один такой приход — полчаса радости. А поменяют капрала, я и волосы срежу — надоели. А могу вообще побриться, как Дьюп. Дьюп — мой напарник, то есть первый стрелок, а я его дублёр и две его дополнительные руки.
А вообще Дьюп не только в нашей паре первый, он Первый для всего крыла. Потому что мой напарник — один из лучших стрелков армады. Башка у Дьюпа всегда блестит. Он бреет её старинным таянским ножом. А в кожу между бровей — засадил толстое титановое кольцо. Парни говорят, что у Дьюпа не только кожа на лбу проколота, но еще и черепушка просверлена, именно поэтому Дьюп — того. У него реакция — «четыре». А у человека потолок — «тройка». У меня тоже «тройка». Может, я и мог бы стрелять быстрее, но есть еще скорость прохождения сигнала в мозгах. То есть Дьюп палит туда, где цели еще нет, но сейчас она там будет. И он не только палит. Еще никто при мне не смог увернуться, когда Дьюп бьет кулаком в морду. Шутка у нас есть на корабле такая: заставить новичка подойти к нему, задрать нижнюю губу на верхнюю и хрюкнуть. Дьюп не обижается, он просто бьет.
За этой шуткой, похоже, скрыта какая-то давняя история. Копался я раз в сети и зацепил глазами слово «дьюп». Оказалось — это животное типа свиньи с такой вот выступающей нижней губой. И я понял, что Дьюп — совсем не имя, но спрашивать ничего не стал. Я слишком ценю дружбу с Дьюпом. Хотя язык у меня до сих пор чешется. Когда-нибудь не удержусь и спрошу. Интересно, он мне врежет? Из-за Дьюпа меня на корабле почти не задирают, хоть я первый год в армаде, да и, вообще, есть за что…
И тут запищал телефон. Всё бы ничего, но мне на этой планете никто не мог звонить. Я телефон-то планетарный купил самый дешевый, чтобы такси, например, вызвать или хрень какую-нибудь в гостиницу заказать. На руке у меня болтался, конечно, служебный спецбраслет для связи с кораблём. Такси можно организовать и по нему, но энергию тратить жалко. Да и вызов пойдёт как межпланетный, спишут ещё с кредитки… Я и купил барахло это. И, тем не менее, оно зазвонило! Вот ведь сакрайи Дади пассейша[4]. Взять? Номер не высветился. Кто-то ошибся? Тогда еще две-три трели и «планетарник» смолкнет. Нет, звонит, гадина. Кому я здесь могу быть нужен? А главное — зачем? «У человека есть сто восемнадцать способов испортить себе жизнь. И сто восемнадцать выходов из трудных ситуаций, но все они против совести», — вспомнил я экзотианскую пословицу и нажал на «отзыв».»
— Слушаю, — я уже не сомневался, что звонят мне.
— Господин эрцог, эскорт будет через десять минут, — сказал бумажный голос. Квэста Дади патэра! Но вырвалось:
— Какой, к Памяти, эскорт! (Ну не мог же я, в самом деле, выругаться в трубку на пайсаке? И я выругался, как ругаются на Экзотике. Есть там такая забавная религия Веры и Памяти. Ее последователи считают, что человек в принципе вечен, а убивает его только память. Ну и выражаются типа «да иди ты к Памяти»). Трубка икнула. Похоже, она и ждала, и боялась чего-то такого… Но продолжила путать меня с кем-то и навеличивать эрцогом. (Это, между прочим, самый высокий титул в мирах Экзотики после императорского дома. Но если учесть, что власть императора давно номинальная, то эрцог — о-го-го какая рогатая скотинка. Неужели меня до сих пор не опознали по голосу?)
— Мы понимаем, что вы здесь инкогнито, господин эрцог, и подчиняетесь ритуалу. Но мы вынуждены настаивать на эскорте, — заходилась трубка. — В провинции восстание шахтеров, беспорядки…
Я перестал слушать. Дешевая мистификация или меня с кем-то глобально переплели? Эрцог?
— Какое МНЕ дело до ВАШИХ восстаний и ВАШИХ беспорядков? — тихо и язвительно сказал я. Я вообще стреляю и говорю быстрее, чем думаю, однако и навожу тоже быстро — «тройка» она и есть «тройка». — Вам сказали, что я здесь? Забудьте это. Вы в курсе, что, если… я… скажу… «УМРИТЕ»… вы умрёте?!
Трубка заткнулась, наконец. Она была в курсе, что высокородные из миров Экзотики, особенно так называемые ледяные аристократы семи высших домов, действительно могли убить двумя-тремя грамотно построенными фразами. И, похоже, эрцог, за которого меня приняли, тоже мог.
— Сна вам без сновидений, — попрощался я очередной экзотианской пословицей и выключил телефон. Следующим порывом было — выбросить его в окно, но я сдержался. Телефоном гостиничное окно не разобьешь даже в провинции…
Мифическая, якобы земная птица. Только не спрашивай меня, как она на самом деле выглядит. В детстве была у меня книжка. Там сороки черно-белые, но обвешаны побрякушками натурально, как местные девицы.
Птица, каждое перо которой окрашено сразу в несколько цветов, словно художник вытирал об нее кисточку.
Стандартный год — 400 земных дней.
Непереводимый набор ругательств на пайсаке.
Источник
Последствия старых ошибок (СИ) (3 стр.)
Дьюп молча смотрел на меня, давая мне время ещё поиздеваться над собой. Стены в кабинете были облицованы нешлифованным камнем. Будь я помоложе, то саданул бы сейчас по стене кулаком…
Какое–то время история с Лекусом казалась мне даже смешной. Пока я не присмотрелся к нему получше. Всё–таки идиот и плохо воспитанный человек — две большие разницы. Надо было, по крайней мере, самому посмотреть, что получится, раз решил его наказать. Мне ведь не было стыдно сейчас за второй «воспитательный» эпизод, потому что там я не дал ребятам над ним поиздеваться. А Дьюп всегда самую грязную работу делал сам…
Я поднял на него глаза. Хватит, может?
Он кивнул мне — садись рядом.
— И что мы с этого разговора имеем? — спросил я, всё ещё избегая долго на него смотреть. Хоть я и знал, что больше он мне об истории с Лекусом не напомнит. Так он был устроен.
— То, что у фон Айвина нет своего человека в Бриште, раз он обратился к этому лейтенанту. Или генерису помог случай, или — ищи чужого. Агента, отозванного с другого участка, например.
— Скорее всего, агентурная сеть у Душки действительна была только в столице. Плюс — какие–то контакты с фермерами. Но в стране сейчас такая мешанина…
— Пусть мутная вода осядет. Многим так и так придется подтверждать свои права. Посмотрим, как поведёт себя агентура бывшего лендслера. Я бы предложил тебе перепоручить дела в Бриште этому лейтенанту, а самому слетать со мной. Полетишь?
— Да куда угодно, — согласился я прежде, чем вспомнил, что совсем не хотел ещё одной встречи с Лекусом сегодня. Но, если Дьюп говорит, что лейтенант справится — я перетерплю. Решение показалось мне странным, но я и сам был мастером «странных» решений.
— Пилоты у тебя под руками есть? — продолжал Колин.
Гарман прилетел с Дереном, Келли — с Неджелом, я мог забрать любого.
— Хорошо. А то сам я уже отвык.
Я неуверенно рассмеялся. Я тоже, конечно, отвык. Но при необходимости справился бы, куда бы делся.
Пошел, поговорил со всё ещё бледно–зелёным Лекусом. Интересно, почему всё–таки Дьюп захотел, чтобы допросами в Бриште занялся именно он, а не Гарман, например? Ему чем–то понравился цвет рейд–лейтенантовского лица?
Или он полагает, что агент Душки может принять Лекуса за «своего»?
Состояние Вланы оставалось стабильно тяжелым, я зашёл, проверил.
Потом нашёл в городе Келли и Гармана и забыл, наконец, про рейд–лейтенанта. Не то, чтобы напился, нет, просто расслабился с ребятами.
А ночью — мы улетели.
Учитывая, что корабли Локьё патрулировали границы сектора, мы довольно сильно рисковали. Дерена я видел только на земле, потому взял на всякий случай обоих — и его, и Неджела.
Куда летим — Дьюп не сказал. Просто передал Неджелу курс, записанный на кристалл. Я знал, что на тему куда, зачем и почему — из него каждое слово нужно тянуть клещами, даже если информация не засекречена вообще. И я — не спрашивал. Летим и летим.
Я сидел рядом с ним в шлюпке, и мне сейчас этого хватало. Разве что, была бы ещё здорова Вланка. А так… Мне достаточно просто сидеть рядом с Колином. Такое вот странное удовольствие.
Я часто наблюдал, как люди стремятся обладать объектом любви или дружбы полностью и безраздельно, но сам этим не мучился. Друг был здесь. А не разговаривает — значит ему сейчас так легче. И я могу с удовольствием подремать, доверяя его мозгам и рукам Ано. Редкое дело, между прочим.
Вошли в зону Метью, пришлось просыпаться и пристёгиваться. На шлюпке прокол — дело дискомфортное, но терпимое. Если башка не разболится потом.
— Может, поспишь? — спросил Дьюп.
Я мотнул головой. Под черепом разрасталось ощущение пустоты.
Неджел убрал руки с пульта и откинулся, обвисая в кресле. Шлюпка будет двигаться в зоне Метью на автомате. А нам, раз не спим, нужно как следует расслабиться, чтобы ощущения этого странного пространства не давили на мозги.
Говорят, когда только испытывали этот способ перемещения, пилоты иногда сходили с ума просто от мыслей, что ты где–то «не здесь». Однако сейчас, кажется, уже не сходят. Хотя любой капитан старается, чтобы во время «прокола» большая часть команды спала.
Время «висело», создавая вокруг нас звенящее ощущение безвременья. Значит, шлюпка вошла в прокол. Человеку — даже думать в таком состоянии трудно. Я первое время — сам засыпал, без укола. Появлялось вот это звенящее ощущение — и засыпал.
Веки и сейчас потяжелели. Всё зависло внутри. Даже вдох задержался где–то на середине, я его потерял и… Вышли из прокола.
Интересно, где? Я попытался определиться по ближайшим звёздам. Но сектор был мне не знаком. Понял только с какой стороны мы от Абэсверта. Не с нашей стороны. Сто процентов — с Экзотианской.
Неджел, зевнув, пробежался по пульту. Я уже замечал, что его тоже укачивает.
Как всегда после прыжка — меня подташнивало, и болели мышцы.
А вот Дьюп сидел в той же позе, даже не пристегнувшись. Везёт же людям.
Планета утопала в зелени. Когда мы садились — то казалось, что она вообще необитаема. Сплошное буйство растений. Когда спустились ниже, стало понятно, что даже над городами плавают на платформах подвесные сады. Здесь было слишком много воды и солнца.
Тем проще нам оказалось сесть незаметно.
Маскировка тоже не понадобилась. Эйнитский храмовый комплекс жался к лесу на самой окраине маленького городка. Лесом мы и подошли к нему.
У заднего входа, этакой калиточки в заросшей кустарником ограде, разговаривали трое парней. Одного из них я узнал сразу. По глазам. Практически чёрным, разрезом похожим на зерно айма. Такие я видел только у Дьюпа и, позже — на Тайэ.
Глаза на едва тронутом золотистым загаром лице словно бы гостили, были лишними, потому что во всём остальном их хозяин казался типичным экзотианцем — высокий, легкий, светловолосый.
Я даже не стал оборачиваться на Дьюпа, чтобы посмотреть — он понял или нет. Чего там смотреть — не догадаться было невозможно.
— Тоо, да йя ста? — Окликнул черноглазого другой парень, потому что тот — тоже уставился на нас и выпал из разговора.
Похоже, Тоо — это было имя. Скорее всего — детское. Парню — что–то в районе от 25 до 30–ти. По экзотианским меркам — ещё даже не юность. В таком возрасте они относятся к своим подрастающим наиболее жестко. Считают, что нужно «держать в руках» и всё прочее.
Вот и молодёжь сразу проглотила языки, когда Дьюп поздоровался с ними.
Понимал я не всё, в общих чертах только. И потому молчал, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Шлюпку мы спрятали, одеты были в форму без нашивок, а Дьюп говорит по–экзотиански без акцента.
Кажется, он попросил черноглазого проводить нас. Потому что тот пошёл вперёд, а мы — следом.
Храм, как и тот, в котором я побывал на Аннхелле, окружал сад. Плодовые деревья золотились круглыми шарами, размером в мой кулак. Надо попробовать, по возможности. Я почувствовал, что голоден, и меня это развеселило. Нашёл, когда.
За деревьями белели маленькие строения, разбросанные довольно далеко друг от друга, одно— или двух этажные, со смешными балкончиками, куда я мог бы запрыгнуть прямо с земли.
Мы вошли в один из домиков и лицом к лицу столкнулись с Айяной. На неё парень был тоже похож. И я её узнал. И она сразу узнала Колина. Меня словно холодной водой облили — так на неё это подействовало.
— Ты пришёл забрать у меня сына?
Я бы оторопел, если бы мне такое — вместо «здрасьте», с порога, но Дьюп только плечами пожал.
Это её успокоило лучше слов.
Она хотела отослать мальчишку, но тот ТАК уставился, что, уже подняв руку, она бросила кисть вниз, не завершив жеста.
Источник
